Искусство инсталляции

Как показывают работы, рассмотренные в этой главе, теперь уже недостаточно сказать, что активизация зрителя демократична сама по себе, поскольку каждое произведение искусства, даже самое «открытое», заранее предопределяет доступный зрителю тип участия в этом произведении58. Хиршхорн заметил бы, что подобные притязания на эмансипацию больше не нужны: всякое искусство, независимо от того, является ли оно иммерсивным или нет, может быть критической силой, которая апроприирует и перераспределяет ценность, освобождая наши представления от власти предписанного и преобладающего консенсуса. Более не связанное задачей прямой активизации зрителя и его буквального участия в произведении, искусство инсталляции приобретает ныне самодостаточность и оказывается бесконечно далеким от авангардистского призыва смешать искусство и жизнь, с которого оно началось.

Большие работы доминируют над нами, порождая публичную форму взаимодействия, в то время как маленькие располагают к приватности и интимности.

восприятие как деинтеллектуализированное потворство чувствам

подрывало как «фальшивую нейтральность [художественного] объекта», так и собственную зависимость от «фальшивой нейтральности [архитектурного] вместилища»

преобладания физического восприятия над интеллектуальным. Поэтому он считал, что его работы демократичны и доступны каждому.

Воспринимающий субъект и воспринимаемый объект рассматриваются, следовательно, как две системы, которые «прилегают одна к другой, как две половинки апельсина» [4].

искусство инсталляции делает упор на физическом присутствии зрителя именно с целью подвергнуть его опыту децентрации — преобразованию под стать контекстуально обусловленному произведению, внутри которого мы находимся.

искусство инсталляции постулирует нас как одновременно центрированных и децентрированных, и это противоречие децентрирует само по себе, поскольку устанавливает неразрешимый антагонизм между этими двумя субъективностями. Искусству инсталляции для того и требуется самотождественный субъект-зритель, чтобы подвергнуть его фрагментации. В случае успеха это ведет к совмещению философской модели субъективности, из которой исходит произведение, с формированием этой модели в сознании фактического зрителя, который переживает ее на собственном опыте. Следовательно, искусство инсталляции стремится не только проблематизировать субъекта как децентрированного, но и произвести его на свет.

становится ли сознание зрителя субъектом/объектом или сюжетом произведения?

Стало быть, искусство инсталляции предлагает опыт центрации и децентрации: произведение настаивает на нашем центрированном присутствии, чтобы затем навязать нам опыт децентрации. Другими словами, искусство инсталляции не просто артикулирует интеллектуальное представление о расщепленной субъективности (отраженной в мире без центра и организующего принципа); оно выстраивает также некий контекст, в котором субъект-зритель может непосредственно пережить этот опыт фрагментации.